Неточные совпадения
Самгин вышел на крыльцо, оглянулся, прислушался, — пустынно и тихо, только где-то во дворе колют дрова. День уже догорал, в небе расположились полосы красных облаков, точно гигантская лестница
от горизонта к зениту. Это напоминало безлюдную площадь и фигуру Дьякона, в красных лохмотьях крови на мостовой вокруг него.
Багровая заря вечером и мгла на
горизонте перед рассветом были верными признаками того, что утром будет мороз. Та
к оно и случилось. Солнце взошло мутное, деформированное. Оно давало свет, но не тепло.
От диска его кверху и книзу шли яркие лучи, а по сторонам были светящиеся радужные пятна, которые на языке полярных народов называются «ушами солнца».
В горах расстояния очень обманчивы. Мы шли целый день, а горный хребет, служащий водоразделом между реками Сандагоу и Сыдагоу, как будто тоже удалялся
от нас. Мне очень хотелось дойти до него, но вскоре я увидел, что сегодня нам это сделать не удастся. День приближался
к концу; солнце стояло почти у самого
горизонта. Нагретые за день камни сильно излучали теплоту. Только свежий ветер мог принести прохладу.
В это время солнце только что скрылось за
горизонтом.
От гор
к востоку потянулись длинные тени. Еще не успевшая замерзнуть вода в реке блестела как зеркало; в ней отражались кусты и прибрежные деревья. Казалось, что там, внизу, под водой, был такой же мир, как и здесь, и такое же светлое небо…
Под конец моего пребывания в пансионе добродушный француз как-то исчез с нашего
горизонта. Говорили, что он уезжал куда-то держать экзамен. Я был в третьем классе гимназии, когда однажды, в начале учебного года, в узком коридоре я наткнулся вдруг на фигуру, изумительно похожую на Гюгенета, только уже в синем учительском мундире. Я шел с другим мальчиком, поступившим в гимназию тоже
от Рыхлинского, и оба мы радостно кинулись
к старому знакомому.
От горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая серебряная дорожка; среди моря она пропадала, лишь кое-где изредка вспыхивали ее блестки, — и вдруг у самой земли широко расплескивалась живым, сверкающим металлом, опоясывая берег.
Вихров больше и говорить с ним не стал, видя, что какого-нибудь совета полезного
от него получить не было возможности; чем более они потом начали приближаться
к месту их назначения, тем лесистее делались окрестности; селений было почти не видать, а все пошли какие-то ровные поляны, кругом коих по всему
горизонту шел лес, а сверху виднелось небо.
В сторону
от моей деревеньки темнела железнодорожная станция с дымком
от локомотива, а позади нас, по другую сторону Каменной Могилы, расстилалась новая картина. У подножия Могилы шла дорога, по бокам которой высились старики-тополи. Дорога эта вела
к графскому лесу, тянувшемуся до самого
горизонта.
Андрей Ефимыч отошел
к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно, и на
горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко
от больничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом, обнесенный каменною стеной. Это была тюрьма.
Мы все ужасно страдали
от мошки, ее особенно много появлялось во вторую половину дня, когда солнце начинало склоняться
к горизонту. С радостью мы встречали вечерний закат; сумерки и ночная тьма давали отдых
от ужасного «гнуса». [Так называют сибиряки мошку.]
Когда мы подходили
к реке Адими, солнце только что скрылось за
горизонтом. Лесистые горы, мысы, расположенные один за другим, словно кулисы в театре, и величаво спокойный океан озарились розовым сиянием, отраженным
от неба. Все как-то изменилось. Точно это был другой мир — угасающий, мир безмолвия и тишины.
Часов в десять утра, когда дневное светило поднялось над
горизонтом градусов на десять, справа и слева
от него появилось два радужных светящихся пятна, и
от них в сторону протянулись длинные лучи, суживающиеся
к концам. Одновременно над солнцем появилась радуга, обращенная выпуклой частью
к горизонту, а концами —
к зениту. День был морозный, тихий, небо безоблачное, деревья сильно заиндевели.
Заря между тем, чуть-чуть занимавшаяся на
горизонте, не предвещала ничего особенно печального: напротив того, небо, в котором начинали тухнуть звезды, было чистоты и ясности необыкновенной; слегка зарумяненное восходом, оно приветливо улыбалось и спешило, казалось, освободиться
от туч, которые, как последние морщинки на повеселевшем челе, убегали
к востоку длинными, постепенно бледнеющими полосками.
На небе садился ранний зимний вечер с одним из тех странных закатов, которые можно видеть в северных широтах зимою, — закат желтый, как отблеск янтаря, и сухой. По этому янтарному фону, снизу,
от краев
горизонта, клубится словно дым курений, возносящийся
к таинственному престолу, сокрытому этим удивительным светом.
Народничество есть отказ
от всяких сложных мировых задач, выходящих за пределы видимого
горизонта, оно стремится
к облегчению через упрощение.
Между стволов и ветвей просвечивали багровые пятна
горизонта, и на его ярком фоне деревья казались ещё более мрачными, истощёнными. По аллее, уходившей
от террасы в сумрачную даль, медленно двигались густые тени, и с каждой минутой росла тишина, навевая какие-то смутные фантазии. Воображение, поддаваясь чарам вечера, рисовало из теней силуэт одной знакомой женщины и его самого рядом с ней. Они молча шли вдоль по аллее туда, вдаль, она прижималась
к нему, и он чувствовал теплоту её тела.
Барак стоял далеко за городом, среди длинной, зелёной равнины, с одной стороны ограниченной тёмной полосой леса, с другой — линией городских зданий; на севере поле уходило вдаль и там, зелёное, сливалось с мутно-голубым
горизонтом; на юге его обрезывал крутой обрыв
к реке, а по обрыву шёл тракт и стояли на равном расстоянии друг
от друга старые, ветвистые деревья.
Мы подошли
к окну.
От самой стены дома до карниза начиналось ровное огненно-красное небо, без туч, без звезд, без солнца, и уходило за
горизонт. А внизу под ним лежало такое же ровное темно-красное поле, и было покрыто оно трупами. Все трупы были голы и ногами обращены
к нам, так что мы видели только ступни ног и треугольники подбородков. И было тихо, — очевидно, все умерли, и на бесконечном поле не было забытых.
Под вечер, когда заходящее солнце обливало пурпуром небо, а золотом землю, по бесконечной степной дороге
от села
к далекому
горизонту мчались, как бешеные, стрелковские кони…
Потом месяц стал углом на последнюю из досок, постоял на ней с полминуты и скрылся из моего тесного
горизонта, оставив меня в моей конурке с сердцем, преисполненным тоской, разнеженностью
от воспоминаний и сожалением о себе…
К глазам в этой темноте подступали слезы. Мне хотелось кинуться на свою кровать, уткнуться лицом в подушку и, пожалуй, заплакать, как я плакал когда-то ребенком.
Через дорогу, за канавою, засаженною лозинами, желтела зреющая рожь.
Горизонт над рожью был свинцового цвета, серые тучи сплошь покрывали небо. Но тучи эти не грозили дождем, и
от них только чувствовалось уютнее и ближе
к земле. С востока слабо дул прохладный, бодрящий ветер.
Когда Юрий Михайлович с женой подъезжали на извозчике
к аэродрому, голубая пустыня неба ожила своею жизнью:
от горизонта поднимались и, развертываясь, точно ставя все новые паруса, медленно проплывали в зените округлые, сверкающие белизной, торжественные облака.
Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали
к нему; гончие, шедшие на самом
горизонте, заворачивали прочь
от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Всё двигалось медленно и степенно.